Октябрь 2012
Говорю шаги. И всё свернулось…

Говорю шаги. И всё свернулось, куда я неспешно держал.
Более-менее чудовищные вздохи, аллея.
Так определённо жаль,
что вечер, совсем себя не жалея,
из-за шторы нескончаемой своего полусумрака
пророчит ночь. На кладбищах по-прежнему сутолока.

 

Я прогуливаюсь один вдоль чисел октября, предположим.
То ли о тебе, то ли просто: избегнув врозь
счастья, люди обманываются о ложном.
Борозда по железу — это дождливое началось
время? Беспрепятственно и наверняка.
Промежуточные формы кашалотов плывут словно бы облака.

 

Я миротворец, потворствующий всем-всем-всем.
Проверить современность явно своей слюной.
Уйти на работу в семь, и вернуться в семь.
Потом небольшой чумной
пир с гадами, доисторическим вином.
Медуза мозга волнуется об одном —
она не море.
Дно достигнуто потому, что оно немое.

Июнь 2012
Конечно, отрывок

И мыслимое уклоняется, как имя от тебя в невольном эхе,
как тропа от леса, как в дремучем веке
от назначения закон.
Я вижу на опереженье? – или только замещаю
причину двери, одного печенья к чаю,
ничего под рюкзаком?

 

Да, мысли перевымерли, хотя от оборотней обычно
не  дождёшься – даром что обличье
предметом было, есть и будет торга
с желанием в бесценность жизни жадно
уверовать; посеять смысл. А жатва –
ах ждать её всегда недолго.

 

Плутая в клетках или петляя между линий,
кичливый оставляя след – вот точно реквизитный хвост павлиний
остался, но без одного пера – верша
судьбу не менее, чем ахинею, знаю:
мы будто вышли к нашего возникновенья краю,
не отняв от чистого листа карандаша.

 

И там высоты приструнивают друг друга,
там тетива – поскольку сказано – натянута правдоподобно туго
и невероятно кем;
там наше тождество не требует почёта,
и, кажется, уже не наше – чьё-то,
заполучившее бесподобный ген.

 

Май 2012
Велосипедное, пздрвл зрн

А.К.

 

Колесо уступает ясеневым семенам,
и скорость преодоления понемногу бдит.
Из памяти вычерпана вся вина,
будто пить хотел неумолчный диктор.

 

Колея, переняв невзначай горесть стези,
ищет верной петли, а находит камней
бессонных подборку; у любого из них спроси
дорогу – они просто лежат на ней.

 

И привилегий из – только незнание о преградах,
не затрагивающих друг друга. Растрачиваются пылевики,
замещая энергию повода быть. Прохлада
прохладна – как просторы несколько велики.

Апрель 2012
Чтобы больше не пренебречь…

Чтобы больше не пренебречь этой уступкой слова
в виде прожиточной тишины, четыре на два,
я подумаю да, здесь тебя больше нет. Вот и сломан
мой кругозор. И если были те, кто заделали зло нам, –
так, кажимости, жимолости, ботва.

 

Что значит хрусталь не может себя отличить от вазы?
Излом измором берёт означившийся тональ.
Иные предметы болезненно пучеглазы
и на подъём тяжелы. Своё отлетавшие, впрочем, фразы
отлетели в неоправданную, полагаю, даль.

 

И как бы ни завершились дни атомного порядка,
мы могли бы откинуться по одной любви, по одной строке
спокойно после: единственная повадка
общая, когда уже жизнь не падка
на нас, как и наши тени на потолке.

Март 2012
Голосование

Какие дикие приращенья; сколь во мне
беспокойны тяготы. А шаги так вообще слышны.
В урны летит открепительный честный гнев,
вызревшую весну вот-вот прорвёт из тугой мошны.

 

Непримиримый будильник и протянутая рука –
совершенно чужие. За окном света котёл
Тот подталкивает, видать, кто от черпака
сам получил синяк, да снегом полностью не затёр.

 

До осени всё дальше и дальше, между тем.
Календарь-поводырь – мутный тип
зависимости, однако ни вынос тел,
ни мозга ему особенно не претит.

 

 

 

Нараспев доводить подрывной до дурной головы…

Нараспев доводить подрывной до дурной головы
род безделья. Но нет, не пронять этих тонких материй.
Нам икота теперь не страшна, и от слова увы
прослезиться нельзя: ничего не случится с потерей.

 

То ли месива плеск, то ли номер набрался как чёрт.
Мы, наверно, могли бы ещё постоять за порогом –
так потом будет день, да и пища вполне отвлечёт,
а прошедшее время смолчит – о своём, колченогом.

 

Ах ни нёба не жаль, ни корней; просто кровь не скандал.
Не нытьё, не куплеты, но каждая нота померкла.
Лишь блуждает спасибо, ведь кто-то насытиться – дал
всею руганью впредь, вылетающей хлебцем из пекла.

Март 2012
Без малого, всё кануло, и на нижнем регистре…

…встреться мы – встретились бы не мы…

…моя казённая модель

Без малого, всё кануло, и на нижнем регистре
недомогание, но тоже необязательно.
В голове оркестровая яма репетирует выстрел
по партитуре, которую я так и не сжёг затемно.

 

Наши круги нас осилили, как бы виртуозно и сообща
ни прорывались мы, такова физика разъятых времён;
а теперь моей памяти от меня хуже, чем от клеща,
и она ставит крест на нём.

 

Или тоже могла бы паразитировать, нечаянными условиями
прибавляясь жизни, и тогда оружейная
сюита была бы длиннее и озвучивалась бы усвоенными
показателями поражения.

 

То есть стоит это выговорить: неочевидно и верно было тогда,
те ветки всё так же покорно хрустят, но могут гореть и трещать –
будто выходит вера, что чудес череда
вообще была; поэтому о пощаде
молить и некого вовсе.
Сколь всевышнего в павшем волосе!

 

Рассказываю

1.

По всему, того стоило. Ничто больше
не прикидывается предзнаменованьем; добро.
Теперь я вершитель чуши, заправский боже,
о лишь бы тупить хитро.

 

Кажется, деревья тихо идут; уходят.
И что тихо ослабевает трёхмерный жим.
И никто не предъявит во всей природе
доказательств, что жив.

 

Вероятно, очень остроумные духи ратовали
за правило оплачивать не в тугриках, так в тенге
смехотворность ошибок и миллион раз далековатые
упоминания о тебе.

 

Так вот же теперь моя мелочь, гнутая по ребру! –
и листья в чаше фонтана скрывают предтеч,
лужи подёрнулись: уже не начать игру
в возвращенье, но в ни о чём речь.

 

Как простуда начальная нежна
разница наша. Мечтательно жуя и давясь,
над нею облако, оно выдыхается без окна;
всё одно заколотого на сатин и бязь.

 

2.

Проводив до парковых ворот, в воздух всё-таки не врезался.

Я замечаю, что молчу.

Выдолбить бы мне аппликатуру и громыхнуть бы чем-нибудь

настырным, беглым и силовым; и выворачивает.

Я мог чему-то прежде даже и противиться, и как забудь.

А в дверном филёном коробе, который повело,

не возлюбленный, преступно юный, мешкает, а застревает

дохлая идея чёрных дыр.

Вы заметить бы могли, что я таращусь,

что в нерешительном миллиметре от Вас – алмазное сверло, но мир не починяет оно.

Будем ли и мы среди засуженных, когда всё ясно будто этот гадский день.

Не смертельно не заметить, как мечты однажды перемкнёт причастными к нам быть.

Можно только если одолевать ритм –

да и то, мягко говоря.

Киты

Спасаться мыслей и того гляди
спасёшься. На подкорке испарина.
Вот вроде здание – труба как бигуди,
и вьётся дым, и высь неопалима.

 

За что, да не за что – для нужд,
до коих жадны сны под утро;
им плох подвал и флигель чужд,
и не хранит дверная сутра.

 

Нет, я совсем не бестелесный днесь.
Я много выдохнул, не меньше выпил.
По лестнице сбегают брань и спесь,
с крыльца улетает отборный пепел.

 

Горячки наотмашь меньше, чем мнишь.
Между безрассудством и безразличием – соль азбуки.
Лоза стережёт урожай в сводах ниш,
фурии окнам показывают языки.

 

Не то чтоб первый раз я чуть не умер,
но восприятие не может остроты;
с торца прописан неуместный номер,
на крыше если бы коты.

 

А через улицу, допустим,
но с той, скорее, стороны земли,
ты плохо помнишь это захолустье,
и боги ноги к океану привели.

 

Там всё, как знали древние, с системной
красой сличив в уме твоём приют;
и, не стремясь выныривать над пеной,
беззвучны рыбы, им киты поют.

 

Прошло немеренно безблагодатных слов…

Прошло немеренно безблагодатных слов,
всё в направлении чужой границы.
Цветы в противогазах, птицы
в земле, которую вчера трясло
от отвращения – сегодня же с остатку.
Жизнь подаёт в отставку.

 

Треклятой тряски свинское веселье,
мне выпадать спиной к большой судьбе.
Нелигитимный ум ни в бе,
ни в ме не сознаётся, и языковые семьи
распались на забвенье и упадок,
который послевкусьем – сладок?

 

И нас обымет, вероятно, немота,
приспособленческих амбиций не скрывая.
Как люто понимать, что жизнь – былая –
реальнее, чем та,
чьим силимся распространиться местом
точки, столь простым её протестом.

 

Не брякну и прости, таков закон
несохранения сокровищ в дутых
ячейках этики; так и в каютах
тошнит красавиц, и сбегают вон
их покровители, чтоб встать под чайку,
ревнуя голод к бортовому чавку.