Март 2013
veremja

И выдохнешь — и упростишься между внутренним и внешним,
но выпутаться хотя б нерезво — пора.
Как в пароксизме соловья, как в маслянистости черешни,
как в чае горькая кора.

 

Я тут слонялся, камерно и в одиночку, то есть;
и боле-менее передушил
всех пограничников вообще границ, но пояс
типа звёздный стягивает эту ширь.

 

Заглохло небо, распростёршись однократно от избытка.
Продёванные лучики себе стачали день,
и сетованье столь не первое, что вряд ли пытка —
когда и не желал, а всё, свободен-де от дел.

 

Нет, тут не пустыри — мы видим воленс-ноленс
кургузые строения и рельс расход,
и два предельных способа вцепиться в прорезь
для выживания, для вырождения раз в год.

 

***

 

На другой стороне циферблата
ты сразишься с последней стрелой,
на лету её выхватив у
переменных, которые — вата
в ране времени: войско и вой.

 

Ничего, что темнить не зазорно:
говорят, так и сгинет парша.
Буду ждать тебя там, где годам
не отсыпаны более зёрна —
только звёзды клевать неспеша.

 

Или носом над чьим-то вполне
гениальным придаточным цели.
Я с тобой, но напориста боль
в механизме, отчасти ко мне
обращённом. Привычки не цепи,
и пружины запутанность не.

 

Кто кому отзеркалит пробел?
если в нём уже тьма заготовок —
то ли всё, то ли мир-новосёл
избирательно вдруг преуспел
в обустройстве — стенами лишь тонок,
чтобы эха никто не робел.

Январь 2013
common sense

География больше не развивается как наука,
но я кое-что добавлю о ней на ухо.

 
То, что затягивается, — зря не нарушить;
и кульминация всегда от своей вкрадчивости тускнеет.
Шебуршит днями недели норушка
календаря: начинается невесть.

 
С последним пафосом, отваливающим в примечания,
можно встрять наглухо, но бубнёж
разочарованности, точно накипь чайника,
растворяется, пока пьёшь.

 
Так и облак лукум затмевает небо,
чтобы было слаще вкусить — ничто
не совсем: процессор или амёба;
и это заслуженно. Так ясный лежит ничком

 
свет на ногте, чей прирост нагляден,
но не более карты сгибов, выпуклостей и впадин.

be happy

*
С незадачливой молодцеватостью кто угодно — но не угодно.
Если сегодня январь, то ему так промозгло;
и разве ещё попытаться дознаться у города,
что с ним было бы можно
вытворять благодаря выдержке? —
хотя в диком прыжке
сердце; а ещё человек ночью лежит перед выбором.
Скорее всего, в направлении перепроверенной правды,
что сила чувства проворачивает недуром —
да и рад бы
не дёргаться, однако, сложившись вдвое,
уже вовсе не воле
предаёшься, а странному накопительству лишних сил.
И нет уверенности, что зря это и особенно то.
Кипяточек канализации и выхлопной сип
проходят сквозь решето
ненастных небес
изменчивости не без.
**
Так начинающие летательные аппараты
не аннулируют географию, но дают ей быть.
Эфиром всех чувств клочья небесной ваты
пропитаны, однако смысла — бескровный бинтик.

 

Ну да, я знаю, что услышу от своего голоса от начала и до конца,
когда пройдёт некоторое количество, допустим, добрых дней,
когда снова всё выяснится, что ничего не кончится,
особенно — западнёй.

 

Ты не то, что я не вижу; а если бы было вообще без нас,
то — середина лета, фестиваль модных галош,
добровольцы готовы сгинуть на марс,
где грунт сам по себе хорош.

 

А не для чьих-то подвижных забав или диких слепых корней.
Мальчик за мячиком не побежит, он спит не хуже, чем океан.
Только боль в этой жизни что-то умеет: быть ещё больней,
наверное; но ты здесь не закивал.
***

Дольше позвоночника до утра.
Жмутся по гаражам ветра.
Можно съездить в дальний район.
Там памятник ворожит вдвоём.
Зацелованных темнотой под дых,
там стынет оторопь домов молодых.
А начнись свет — отказывают места,
доказывая что пространство — спроста.
Из которого если и принимать дары,
то с благословенья дыры;
или прямую подачу любви, лови, лови.

квитанция из ЦУПа

My dear one is mine as the mirrors are lonely…
W.H. Auden

Он начался, твой главный верный сон,
восторженно признаваемый то звездой, то другой;
и атомы медовы уже без своих сот,
потому вольны разлететься своей дорогой.

 

Как возраст птицы равен иногда
годам древесным, так в падении пусть парит
на замедленной съёмке сквозь расслабившиеся провода, безначальные сквозь года
высокой породы метеорит.

 

Руками не повыдергать щиток
и не всплеснуть, но заключить объятие, не корёжа затвор,
мимо календаря, чей смысл настоящий тонок
столь, что мог бы сойти за твой.

 

Возможно, всё сложней во много раз?
Всё равно мы в одном отсеке, прежней частной авиации в память,
превосходим скорость, вворачиваясь в космический раструб,
сияние рассчитывая затарить.

Декабрь 2012
так что ж

Выставим за окно — но и здесь не будем вполне откровенны мы —
черепки сожалений; пусть под инеем своё разрешение сберегут.
Но как-то не до конца, поперёк или супротив длины
может быть прожито нечто, внушаемое только посредством губ.

 

Несколько, говорят, наивно во сне локти кусать.
Есть закономерность, разумеется, в том, что часы спешат;
и закоснелость пусть себе подкрадывается сзади:
впереди — предназначенный для печати шаг.

 

И если нет сейчас ничего инстинктивней снега,
то это не повод разбивать вдребезги объектив
и выселяться из кокона, пока альфа как бы омега
сердца собираются в сердце, сердце же прихватив.

Наши виды

1.
Заметим: с невысокого холма
обзор на мысль — которую заныкал
впрок, ведь голова пока полна
по самое, и всяка закавыка
на месте — ну неплох. Но если ты
о высоте опомнишься, учти, что
тебя ничьи не приведут следы
вверх, а лишь туда, где просто чисто.

 

Итак, ты видишь вид. Тут заболит
бинокль и пошатнётся мостик
капитанский! будто бы аид
под ним, как подсознанье в мозге: —
добротный ракурс. С мимолётных пуль
и то не столь прекрасна раскадровка.
А то, что ум неуправляем — это пульт
потерян; и теперь неловко.

 

Пошатываешься? ну-ну.
А мог подделать каждую песчинку
любой пустыни, в ширину, длину
и глубину столь персональную! Бесчинству
предпочесть горазд
раскованность, теперь ты лучше прямо
отмолчишься — путь иной, но раз.
Ах, бездна смысла — только яма
на перепутье сдельной чепухи.
И витязь, ошалев от цикла
слововерченья, выжат. И стихи
как ноль без палочки, и эта цифра
заветная — золовка зубочистки.
Считают вслух девчонки и мальчишки.

 

2.
Претензия к ландшафту оформилась в указатель, потом в разметку,
но скоро она станет сплошным одобрением в виде красных ягодных площадей.
Нет. Здесь — чёрных; потому что север спускает сверху
ночь, и вздрагивают изо дня в день
дни. Безгранично безукоризненны, всякие атомы
раскрепощаются и заигрываются по любви.
Далеко ли, близко ли — друг об друга спрятаны
все без разбору, какими ни назови
это терминами. В городе, где на неуловимом наживаемся я и ты,
ещё есть сплачивающаяся к январю вода
и берег с лестницей компенсированной хромоты,
спускающейся куда
надо.
Гений места второго ряда.

 

3.
Проснулся. Двор себе серел
и океан небес как сгинул.
Антенны, выловив сирен,
не распрямились в новый стимул.

 

И точно — нечего смотреть.
Негордый город — наг, облаян —
не может сдерживаться впредь
и плачет в тряпочки окраин.

 

Там, где не жить нам, всё в плену
у жизни тоже (стыд повторный!).
Вслед за тобою загляну
в подкорку карты: тупо вторглись?

 

Но вижу также кожу нас
в пределе общего сустава;
что было разного для глаз,
совсем единым зреньем стало.

 

4.
Если можно видеть тебя наизусть,
то кажется; усердие караулило не зря возле.
Возможно, именно так и реализуюсь.
В воздухе
носится новый, и в ворота груди
влетает сам бомбардир.

 

Страны в своих часовых поясах
никого в никакие заложники даже
и не думали брать. Реставраторы, расписав
глобус, туристы, встретив вдруг в экипаже
дополнительный смысл — все бредить духовными начинают
гималаями, где у подошвы по-тихому тлеет человек-чинарик.

 

Мало ли каким концепциям что светит.
Как смотреть на тебя, я, похоже, усвоил назад тому.
На краю галактики токует безродный тетерев,
посылая сигналы уму
бескрайнему, и вдоль здешних заборов подкошенных я
несломленный расхаживаю, разоблачая явь.

Ноябрь 2012
Теперь условий нет, и свет…

Теперь условий нет, и свет
не должен ничего.
Все небеса и даже  сверх
того — как днище лодок.

 

Поплыли вдоль ничьих причин;
прими вполне волну.
Кубышка жёлтая горчит
луны. Сорви одну.

 

Замкнулись только берега,
а так-то мир открыт:
воронка прежде, чем река,
отхлынула от рыб.

 

И ты, волнением влеком
в свободу вопреки,
не уследишь за поплавком —
как те нерыбаки.

Динь

Частью свинченная под околесицу энциклопедий,
накопившая в основном сдвиги,
такая вроде родная: молибден, рубидий —
ан на последнюю корку книги,
однако, здесь не сыщешь соль.
Смотрины сквозь сон.

 

Ну привет привет лихоимство вульгарной
астрономии: попробуем задрать нос —
и скребком по чешуе гарпий,
ангелам за ушком, но
всё равно далёко;
нам слышна лишь одолевшая календарь икота.

 

Прозрачнее, чем стекло — то, что за ним,
и на таком фоне убеждённость даже в любви нет не плен,
однако просто явление: не со словами и позами,
а совсем целиком. Брешь ли, плешь
в вышине — мы берём и туда глядим,
и на всех дверцах восприятия динь-динь.


Как бы на место сна становится всё поодаль…

Как бы на место сна становится всё поодаль,
а то, что внутри, — простой герметичный модуль
со скафандром внутри, выкованным в глухие
времена язычества; так же рыба в среде ухи и
заливного равно молчит, стиху
равно, и озеро — наверху.

 

Последние наставленья осени клонят
вдохнуть цветов с наволочки, благо этот художник понят
на проходной ещё, где хранительницы текстиля
поправляют шиньоны; и двуспальная бязь вместила
все цветы, любовь моя, из долины,
с которыми мы равнонеудалимы.

 

Облака пусть серчают, пусть фонтан в парке
копит на океан, пусть выглядит как подарки
с новогодней рекламы вывалившийся из бака
мусор. Всё хорошо, однако
всё не больше, чем перемены, а в нашем праве
розовое стекло не предпочесть оправе.

 

Не такое уж и большое время нас отделяет
от его конца — с поконченными делами,
с завершёнными эмоциями, с финиширующими бравурно
и скромно болями; праху не будет урна
нужна, и наоборот.
Лунные камни летят в галактический огород.

 

Под неподвижностью

Через ветви то снова тени, то протарахтит.
Совозникающее время плохо лечит окна от катаракты.
Начинается прямо в осень, пословно, тот невозмутимый тип
прострации, от которого стрелки шарахаются, как от правды факты.

 

И вот, пофразово, пребывает один, а за ним один
и ещё один перекос железа он же часть состава,
чьими силами миражи пассажиров опередил
бред неявной станции, где шлагбаум рассвета поскрипывает, состарясь.

 

Но, ни в чём воплотиться не мня, не имея прихвата в больших словарях,
как-то странно встречать не в кленовом венке, например,
и за зеркало тоже не сильно ручаясь.
Этот город и есть лучший вид, что там в итоге
в фотокамерах ни творят
их хулиганы, подрубая памяти пластмассовую её завязь.

 

Но дорога такая простая лежит: под землю, к выходу, общественный микробас.
Где-то вперёд — круг подножья,
выше — туман флегматично-шалый,
и канатная будка, раскачивающаяся без нас
над умеренной пропастью, скоро замрёт, пожалуй.