Ноябрь 2012
Теперь условий нет, и свет…

Теперь условий нет, и свет
не должен ничего.
Все небеса и даже  сверх
того — как днище лодок.

 

Поплыли вдоль ничьих причин;
прими вполне волну.
Кубышка жёлтая горчит
луны. Сорви одну.

 

Замкнулись только берега,
а так-то мир открыт:
воронка прежде, чем река,
отхлынула от рыб.

 

И ты, волнением влеком
в свободу вопреки,
не уследишь за поплавком —
как те нерыбаки.

Динь

Частью свинченная под околесицу энциклопедий,
накопившая в основном сдвиги,
такая вроде родная: молибден, рубидий —
ан на последнюю корку книги,
однако, здесь не сыщешь соль.
Смотрины сквозь сон.

 

Ну привет привет лихоимство вульгарной
астрономии: попробуем задрать нос —
и скребком по чешуе гарпий,
ангелам за ушком, но
всё равно далёко;
нам слышна лишь одолевшая календарь икота.

 

Прозрачнее, чем стекло — то, что за ним,
и на таком фоне убеждённость даже в любви нет не плен,
однако просто явление: не со словами и позами,
а совсем целиком. Брешь ли, плешь
в вышине — мы берём и туда глядим,
и на всех дверцах восприятия динь-динь.


Как бы на место сна становится всё поодаль…

Как бы на место сна становится всё поодаль,
а то, что внутри, — простой герметичный модуль
со скафандром внутри, выкованным в глухие
времена язычества; так же рыба в среде ухи и
заливного равно молчит, стиху
равно, и озеро — наверху.

 

Последние наставленья осени клонят
вдохнуть цветов с наволочки, благо этот художник понят
на проходной ещё, где хранительницы текстиля
поправляют шиньоны; и двуспальная бязь вместила
все цветы, любовь моя, из долины,
с которыми мы равнонеудалимы.

 

Облака пусть серчают, пусть фонтан в парке
копит на океан, пусть выглядит как подарки
с новогодней рекламы вывалившийся из бака
мусор. Всё хорошо, однако
всё не больше, чем перемены, а в нашем праве
розовое стекло не предпочесть оправе.

 

Не такое уж и большое время нас отделяет
от его конца — с поконченными делами,
с завершёнными эмоциями, с финиширующими бравурно
и скромно болями; праху не будет урна
нужна, и наоборот.
Лунные камни летят в галактический огород.

 

Под неподвижностью

Через ветви то снова тени, то протарахтит.
Совозникающее время плохо лечит окна от катаракты.
Начинается прямо в осень, пословно, тот невозмутимый тип
прострации, от которого стрелки шарахаются, как от правды факты.

 

И вот, пофразово, пребывает один, а за ним один
и ещё один перекос железа он же часть состава,
чьими силами миражи пассажиров опередил
бред неявной станции, где шлагбаум рассвета поскрипывает, состарясь.

 

Но, ни в чём воплотиться не мня, не имея прихвата в больших словарях,
как-то странно встречать не в кленовом венке, например,
и за зеркало тоже не сильно ручаясь.
Этот город и есть лучший вид, что там в итоге
в фотокамерах ни творят
их хулиганы, подрубая памяти пластмассовую её завязь.

 

Но дорога такая простая лежит: под землю, к выходу, общественный микробас.
Где-то вперёд — круг подножья,
выше — туман флегматично-шалый,
и канатная будка, раскачивающаяся без нас
над умеренной пропастью, скоро замрёт, пожалуй.