Март 2012
Голосование

Какие дикие приращенья; сколь во мне
беспокойны тяготы. А шаги так вообще слышны.
В урны летит открепительный честный гнев,
вызревшую весну вот-вот прорвёт из тугой мошны.

 

Непримиримый будильник и протянутая рука –
совершенно чужие. За окном света котёл
Тот подталкивает, видать, кто от черпака
сам получил синяк, да снегом полностью не затёр.

 

До осени всё дальше и дальше, между тем.
Календарь-поводырь – мутный тип
зависимости, однако ни вынос тел,
ни мозга ему особенно не претит.

 

 

 

Нараспев доводить подрывной до дурной головы…

Нараспев доводить подрывной до дурной головы
род безделья. Но нет, не пронять этих тонких материй.
Нам икота теперь не страшна, и от слова увы
прослезиться нельзя: ничего не случится с потерей.

 

То ли месива плеск, то ли номер набрался как чёрт.
Мы, наверно, могли бы ещё постоять за порогом –
так потом будет день, да и пища вполне отвлечёт,
а прошедшее время смолчит – о своём, колченогом.

 

Ах ни нёба не жаль, ни корней; просто кровь не скандал.
Не нытьё, не куплеты, но каждая нота померкла.
Лишь блуждает спасибо, ведь кто-то насытиться – дал
всею руганью впредь, вылетающей хлебцем из пекла.

Март 2012
Без малого, всё кануло, и на нижнем регистре…

…встреться мы – встретились бы не мы…

…моя казённая модель

Без малого, всё кануло, и на нижнем регистре
недомогание, но тоже необязательно.
В голове оркестровая яма репетирует выстрел
по партитуре, которую я так и не сжёг затемно.

 

Наши круги нас осилили, как бы виртуозно и сообща
ни прорывались мы, такова физика разъятых времён;
а теперь моей памяти от меня хуже, чем от клеща,
и она ставит крест на нём.

 

Или тоже могла бы паразитировать, нечаянными условиями
прибавляясь жизни, и тогда оружейная
сюита была бы длиннее и озвучивалась бы усвоенными
показателями поражения.

 

То есть стоит это выговорить: неочевидно и верно было тогда,
те ветки всё так же покорно хрустят, но могут гореть и трещать –
будто выходит вера, что чудес череда
вообще была; поэтому о пощаде
молить и некого вовсе.
Сколь всевышнего в павшем волосе!

 

Рассказываю

1.

По всему, того стоило. Ничто больше
не прикидывается предзнаменованьем; добро.
Теперь я вершитель чуши, заправский боже,
о лишь бы тупить хитро.

 

Кажется, деревья тихо идут; уходят.
И что тихо ослабевает трёхмерный жим.
И никто не предъявит во всей природе
доказательств, что жив.

 

Вероятно, очень остроумные духи ратовали
за правило оплачивать не в тугриках, так в тенге
смехотворность ошибок и миллион раз далековатые
упоминания о тебе.

 

Так вот же теперь моя мелочь, гнутая по ребру! –
и листья в чаше фонтана скрывают предтеч,
лужи подёрнулись: уже не начать игру
в возвращенье, но в ни о чём речь.

 

Как простуда начальная нежна
разница наша. Мечтательно жуя и давясь,
над нею облако, оно выдыхается без окна;
всё одно заколотого на сатин и бязь.

 

2.

Проводив до парковых ворот, в воздух всё-таки не врезался.

Я замечаю, что молчу.

Выдолбить бы мне аппликатуру и громыхнуть бы чем-нибудь

настырным, беглым и силовым; и выворачивает.

Я мог чему-то прежде даже и противиться, и как забудь.

А в дверном филёном коробе, который повело,

не возлюбленный, преступно юный, мешкает, а застревает

дохлая идея чёрных дыр.

Вы заметить бы могли, что я таращусь,

что в нерешительном миллиметре от Вас – алмазное сверло, но мир не починяет оно.

Будем ли и мы среди засуженных, когда всё ясно будто этот гадский день.

Не смертельно не заметить, как мечты однажды перемкнёт причастными к нам быть.

Можно только если одолевать ритм –

да и то, мягко говоря.

Киты

Спасаться мыслей и того гляди
спасёшься. На подкорке испарина.
Вот вроде здание – труба как бигуди,
и вьётся дым, и высь неопалима.

 

За что, да не за что – для нужд,
до коих жадны сны под утро;
им плох подвал и флигель чужд,
и не хранит дверная сутра.

 

Нет, я совсем не бестелесный днесь.
Я много выдохнул, не меньше выпил.
По лестнице сбегают брань и спесь,
с крыльца улетает отборный пепел.

 

Горячки наотмашь меньше, чем мнишь.
Между безрассудством и безразличием – соль азбуки.
Лоза стережёт урожай в сводах ниш,
фурии окнам показывают языки.

 

Не то чтоб первый раз я чуть не умер,
но восприятие не может остроты;
с торца прописан неуместный номер,
на крыше если бы коты.

 

А через улицу, допустим,
но с той, скорее, стороны земли,
ты плохо помнишь это захолустье,
и боги ноги к океану привели.

 

Там всё, как знали древние, с системной
красой сличив в уме твоём приют;
и, не стремясь выныривать над пеной,
беззвучны рыбы, им киты поют.

 

Прошло немеренно безблагодатных слов…

Прошло немеренно безблагодатных слов,
всё в направлении чужой границы.
Цветы в противогазах, птицы
в земле, которую вчера трясло
от отвращения – сегодня же с остатку.
Жизнь подаёт в отставку.

 

Треклятой тряски свинское веселье,
мне выпадать спиной к большой судьбе.
Нелигитимный ум ни в бе,
ни в ме не сознаётся, и языковые семьи
распались на забвенье и упадок,
который послевкусьем – сладок?

 

И нас обымет, вероятно, немота,
приспособленческих амбиций не скрывая.
Как люто понимать, что жизнь – былая –
реальнее, чем та,
чьим силимся распространиться местом
точки, столь простым её протестом.

 

Не брякну и прости, таков закон
несохранения сокровищ в дутых
ячейках этики; так и в каютах
тошнит красавиц, и сбегают вон
их покровители, чтоб встать под чайку,
ревнуя голод к бортовому чавку.

 

 

По крайней мере, гора с тобой говорит

По крайней мере, гора  с тобой говорит.
Гора на твоих плечах расщедрилась крайним манером.
Ты не убит сытым молчанием рыбы-кит,
поэтому не являешься весь в белом.

 

От отхожих терзаний, словно дурные сны идут на ловца, –
лишь едва тревожно, отвратительнее – будь любезен;
перелётное сердце, тренированная птица,
ещё не разучивала ратных песен.

 

Только продрал глаза – купно лезет в них дичь,
мебель только что не ушла на баррикады; и пусть часы
застряли, но вешалка уже быкует, дабы постичь
тебя как тряпку, из который не выжать слезы.

Male

Ближе к утру изменилось четыре
вещи: концепция тьмы в квартире,
праформа неведенья, годность голым
и мера давленья жильца под полом.

 

Расслабленный я не менялся с позой
умом, но реальность с обычной борзой
неумолимостью бурно пёрла
забыть в голове молотки и свёрла.

 

Мысли стращали и отвращали
мысли, но я не частил в начале
отчаянья, чтобы оно достигло
бездны – спокойно, где эхо – гибло.

 

Вернуться обратно? резвиться дале?
Да радость кругом, ведь её украли
дни, в чьём кольце я примерный, кроткий
супруг, втихаря накативший водки.

 

И только в честь праздника доброй жатвы
объятий с ничем. Невозможно жарки,
они привязаться неволят кое-
как, и не знаю с чего в запое.

Март 2012
Как с любовью

Тебе неспокойно и хорошо, всё сильное и надолго:
муравьи бы сыграли в бога, подкопав для тебя капеллу.
Мир сбудется грандиозен, если чахнул оболган,
и в один из его дней ты очнёшься по делу.

 

Так сказать, окажешься. Без опозданий, в свете своей правоты,
приступом прощенья уже не спугнув
себя, чьи желанья займутся опять просты:
злиться, верить, безбоязненно открывать окну.

 

Неспешность заменила любое благо,
хотя среди достижений логики есть весьма
сомнительное: слишком бела бумага
для своего рода письма.

 

Поэтому странно тревожить тебя, но не слишком угодно
не тревожить совсем. Жажда примкнула с лихвой
к существу, где от дрожи под гулом гонга
исцеления только храбрее хворь.