Февраль 2012
Неточный перевод

Суета не избежала неточного перевода,

но сны, как шарики мороженого,

не оставляют после себя вопросов. Мысленная униформа

так ладно сидит.

Беспечность стоит дорогого, и скрывать вообще нечего:

никто не видит дальше собственного несчастья,

да и от бурного веселья запотевшие окуляры

лучше перехватить резиночкой, сзади, и не оборачиваться –

на себя в том числе.

Войдём в кафе с лицами культурных героев,

с выражениями естествоиспытателей, близких к успеху

и даже к признанию. Нечеловеческой силой

передвигаемые, ложечки приближаются к пропасти, а там –

наборное покрытие, что-то между вишней и коньяком,

рабочий не имел привычки хранить сигарету за ухом,

заурядно матерился, до сих пор готов продать душу за борщ;

хотя бы раз чрезмерным жертвам пригодился мотив?

Получается, что живёшь и стараешься, только жизненный путь,

на секундочку, не предполагает ничего такого.

Стучат, но пойти открыть, пойти открыть.

Можно услышать, как они ошибаются.

Наброски для монами

1.

Уверенно лишённые волшебства наброски.
Тем, кто это изменит, я уже не стану.
Скучно, мон ами, так зато чертовски.
Паре пора в театр, в печь – таракану.

 

Лестность намёка, каверза жестов робких –
преклонив колени, сблизишься с мелким сором,
но у сердца будут тихо плескаться лодки,
полные лишних звёзд в их сияньи сонном.

 

Значит, уснуть невозможно, сознанье тоже.
На ум только дверь влияет, притворник тайн:
выходя из себя, он делается тоньше,
да податься особо некуда, хоть плутай.

 

 

2.

В трубах свист, в клетках листа – другие.
Если я мучим им, крестиком от чернил,
то эту память всё-таки отрубили;
однако что-то как будто осталось в силе –
сколько бы ты, меня видящий, ни темнил.

 

Равнозначные подёргиванья, исстари
на себе зацикленные точь в точь,
никак не сочтут все до одной в эпистоле
паузы; чистописанье чисто ли? –
почти прозрев уже, не разбирает ночь.

 

Мысли что старые девы бесстрастно-чопорны.
Нечистот втуне лелеяние девами.
Морщатся, морщатся их шапоклячьи чоботы
на выход; встреться вы вдруг – о чём бы ты
предпочёл не иметь суждения, мон ами?

 

Теперь ко мне крах вполоборота.
Я могу научить ошибаться – к чему банкноты
терзать меж пальцев? Даром: моя работа
долго меня искала; едва ли кто-то.
Тёмные дни, мон ами.

 

3.

Ах, на словах выдержка – она чрезвычайная спесь,
будто бодрит лучше, чем злость и страх не успеть,
будто мутация простодушия доводит до взрыва грёз
правомочных, дразнящих всерьёз.

 

Так и в реку войдёшь пустой, выйдешь с узи:
благословенна движимость разбитная вблизи!
Цветочки с фантиков полегли в нугу.
Смерть – это, наверное, лучшее, что могу.

 

Холодает и беспокойство, мон ами.
На крючок молитвы насадив аминь,
давай закинем подальше, где средь пластика и нефтяных глаз
обозначается бесплодная, бесподобная чисто гладь.

Уговаривать этот день…

Уговаривать этот день: заимствуй обузу.
Но камни не расцветут, не распахнётся как на развороте грёза.
Я всё сделаю правильно: я ничего не буду
делать. В заварочной жиже вязнут цитрусовые колёса.

 

Сфокусированные переплетенья ветхи, решето хлипко:
раздумья осы в воздухе, задающем величину
зависимости – и на лице то ли вялая растительная улыбка,
то ли неистовое безразличие не пойми к чему.

 

Устыдившийся пьёт чай, он горячее
с каждым глотком; поэтому и кажется, что вот сейчас, вот почти
преодолена боль и правда больше не колет через
затуманенные очки.

Я медлю преднамеренно в чужих следах…

Я медлю преднамеренно в чужих следах,
но ветви неживой бессильно нет, не преломлю.
Полцарства растеряв или отдав –
здесь главное не скупость или нрав
скверный, но стремление к нулю.

 

И мне благоприятны, например, непроходимые места,
недостижимые приметы мирной тишины,
она должна быть безупречнее, чем слово, без листа
оставшееся, чем унявшееся, до ста
сочтённое нагое тело, чьи задачи – просто решены.

 

Я пуст, как вертолётная площадка в день тренировки над курортом,
я приукрашен мог быть, тем не менее, твоим ещё премногим непокоем,
а стоит знать бы, всё таки, что одиночество печётся лишь о гордом
себе, что тёмная материя дрожит по колбам,
что если мы атомоходы – то мы и колем

 

этот лёд нелишний, но ничто там в атмосфере
не нарушилось, и заповедные не исчезают звери.

Февраль 2012
Это не озарение…

Это не озарение, а повсеместный лёд. И привычку внедряться в прошлое
под прикрытием слов отступления надо отмучить мирно.
Там ещё тратят то, что осталось с невообразимой пошлины
на терпенье – теперь надобного, как в притоне ширма.

 

Претворённое, прежде всего, в лицо. Но истинно и сначала – в изъяны, и без различия,
что они – завидные, если беззаботно судить о них в состоянии от ума
фактической независимости; и странно в себе настичь ея
заповедные земли, где шпион имитирует болтуна.

 

С чем ни лезь в эти владения, они ошалелы и муторны, и весьма бескрайня
их невосприимчивость к литургическому нытью
о четырёх стенах, меняющих без доплаты рай на
веру в чудо, которая справилась бы с пятью.

 

Ты сможешь спросить лишь себя, где исток посторонней поры:
смещения координат – хотя даже в зажатости горожан
есть намёк на ответ, будто сам алфавит перерыл
всё, что было, но так и не выбрал жанр.