Январь 2012
Трамвайный пляс

Мы поедем в час, который
волны света на эмали
переводит в день безмерный,
подключая светофоры
к худшему, что мы отняли,
пересчитывая нервы.

 

В даль вползём: любого вида
то гнушаясь, то нисколько,
и витрины лихорадит;
мозг немного атлантида,
жмёт спасательная койка,
фальшь в пружинящей руладе.

 

Это мы ли ночью зимней
кальку тусклую курили,
море бредило крещендо?
Пахло гнилью и резиной –
пахло счастьем, в рваность линий
уместившимся зачем-то.

 

Сколько дней уж я не помню
порываюсь через волю
не вернуться в это думой;
ветки тянутся не к корню,
сейф горит назло паролю,
грабли вместо семиструнной.

 

Снова в сутках слепнет способ –
ясновиденья и меры
знания, но ты не комкай
что осталось. Жизнь без спросу
тем даёт, кто больно смелы;
наша – тощая котомка.

 

Прогрессирует терпенье
в электричество рекламы,
страсть скромней теперь, чем трата;
ничего-то ты теперь не
купишь. Те же, кто упрямы,
смотрят будто воровато.

 

Ах в нулях немалый профит,
скоро полночь, я уверен,
хоть мы только что продрали
очи. Взгляд обычно ловит
взгляд; высокомерный терем.
Ставни – сносит, трали-вали.

 

Но из сердца нож не надо
вынимать, покуда блещет:
не в столе же метить в ластик.
Грех уныния из ряда
прёт вперёд, а также резче:
он настиг нас, ибо настиг.

 

Эй, невиданные третьим
оком лютые чащобы!
что покой, что суматоха:
нам аукнется. Ответим.
Только жалобно. Ещё бы
не ответить. Слышно – плохо.

Истории и бессудебности

1.

Не в меру с устремлением в сумбур,
немного, кажется, общо и однобоко –
но и сапожник даже не понур
босой, пока хотя б одна набойка
имеется в запасе – я влеком
от бормотанья к галиматье чрез терни
недоуменья. И угрозы дураком
предстать – отнюдь не столь смертельны.

 

Известны случаи, когда от бытия
не оставалось даже на поминки.
Воспеть их? может быть; но этим я
не отличу калинки от малинки:
какая-то не мёд, а вовсе яд –
но рамкам для иллюзии лосниться,
вообще-то, лаком. Раз уж говорят
сие и столяр, и другие лица.

 

Все маковые росы сладких снов
врассыпную; в истощеньи – сила.
А пекарь кто? радетелен? суров?
на вывеске его – недобрый символ
уклюжей бесконечности? Я жду
открытья, тем не менее. Но скрою
сам вот что: ограниченное штук
число отрад-расплат со мною.

 

Маляр бы указал – не гоношась –
на серый цвет; оттенки по запросу.
И смысл, допустим, был – теперь он шасть.
Что шикать нам на знанья востроносу
слабость, если бедную теснят
то страсти, то сомненья, то погода?
И, вся гонима, с головы до пят,
она глядит негордо.

 

Так и о чём я. Ремесло сдано.
История произошла не лучше.
Почти разбитый рифменный станок,
почти что рухлядь дармовая. Суть же
в том, что здесь на несколько ладов
не отшутиться сделана попытка.
Отречься невозможно, не готов;
от бытия и, может быть, избытка.

 

2.

Не подскажу, какая воля кроет это мглою,
какая масть рубаху порвала нахрапом –
иль долго столь менялась, что никто о виноватом
здесь не слыхивал. Мужик с сякою
метлою харкнул удалью. Рассвет.
Январь в нём, впрочем, несколько ослеп.

 

Волшебных опций список пополняется до блажи
бесчувствия, и не закрутить пургой
ни гайку в нежность, ни грошовый в дорогой
порыв, ни нас в пейзажи
неодинаковые. Сколь благоволят
холода к недвижности, когда идут подряд!

 

Нам стороны как неприятели, но больше не сыскать
в них заразительной враждебности. И даже тартар
не катит. Кто на флюгере приспособленья каркал?
Какую битую посуду скатерть-
самобранка может нам подать?
В ориентировании пробел, опять.

 

Мы вынуждены или мы хотим
историю теперь поведать порознь.
А впрочем, что возьмёшь. Сплошная поросль:
шелка под лезвием или наждак щетин.
И нет удачного решенья пустоты.
Мы есть скоты.

 

Лишь вслух, хоть горячиться здесь не мне тебе в пример.
Гляденье в зиму это вправду долго;
терпеть. Ведь даже книжная переболела полка,
и счётчик в общаковской нише поимел
с темноты определённых плюсов;
а мы полусидим, щеку приплюснув.

 

Нет, не чернее стали чёрные моря,
и обские едва ли разливанней.
И сносно то ещё, что в качестве великих воздаяний –
не хлам горой, но грузовики из января
в февраль, с неомрачённым русским снегом.
С каким мы здесь вообще заданьем? – с неким.

 

Ты слово взял бы: речь она пришлась,
она должна и никому. Не веря
никому, постигни, что – потеря,
а что – иначе. Вряд ли на парнасе
окажешься, так экстатизму дашь
прикурить; такой алё гараж.

 

И о бездушии, как ни скажи, не надо, между тем.
Нам не пробиться в те ряды, где без смущения нагие
истины хотят покрыть кармические долги и
долги из денег, дабы обретен
уже покой был, а не счастье рассомашье чьё-то.
Венцом всему да будет не зевота.

 

3.

Ты даже снами порой поруководить непрочь: источник
страха в них – сродни домашнему фонтанчику.
Визионёрствуй, даже прорицай и даже издавай истошный
крик, но не осмелишься быть начеку
по случаю, лишь при стечении условий: хорошо бы в каждой
секунде! Что о них ты думаешь? поведать это отчего же нет,
и что с того, что откровение оказывается кашей.
Но не горшочек варит – просто к злаковой вершковой скважине
неограничен доступ. Видишь ли, зима у нас неодинакова,
и, распределяя маску по
янусу, ты не заметишь, что заплакала –
маска, насколько б ни была скупой
слеза. Нет в ней предочарованья или догмы
радости, неотвлечённость и влечение ей тоже не близки;
любые свойства – иногда – негодны. Значит, мы свободны –
как те тиски –
от тех пленённых. Но – всё кончится: не навсегда, так скоро.
И младость, младость, мир её упруг,
и небеса её – как перфорация таксомотора
под потолком, отбей себе свои ботинки друг
об друга, коль поехали. О кара мара тара
богиня в принципе! Чего ж ты, если вот она беда,
алчешь. Может, голодна? устала?
но сущее такое сытное, не выспишься когда
в который. И медлительные наши двери,
лифты, их коды, цифры, их нефешенебельная темень
не пригодятся нам, по крайней мере,
двоим. Как будто мы оказываемся не теми
самыми; я по привязке повторю – в который. Эй,
не спи, сейчас обдумать бы по кругу
чего не хочешь, лобных не раскручивая долей
на присвоенье лишнего, не принуждая вьюгу
стыть в изумлении. Затем что здесь зима.
И боль в движеньи произнесена.

 

4.

Мельче и мельче микроны, которые отделяют
один от другого кристаллы, один на другого
никогда не похож. День прояснён, но теперь без участия
таких ощущений как боль, например; возьмём боль.
Аксиомы умозрения бессильны нарушить
автоматизм, и вот уже снег наращивает поведение:
был, есть, будет. Не только в садах усадеб,
но и на стоянках авто, две собаки, и вот эта – Пальма.
Кульбиты простора покорно преобразуются в четырёхколёсную простоту,
да не тут-то было, очередь продлевается на восток.
Моё ожиданье – без каких-либо содроганий:
не вспоминаю ни знакомых, ни любимые, затуманенные моей нечрезмерной нежностью лица.
Алфавит заканчивается, это неотменимо.
Мы не привыкли так думать: что, мол, без меня обойдётся.
А как же я. Конфигурация печали – вот и всё,
куда выводит сие томление. Давай ничего не решать –
незамедлительно. Это не опасно, но предписания
уже про нас, уже есть. И, хотя ничто не выдаёт меня,
отвертеться как бы не на кого, правда, видишь.
Любая вещь – только непревзойдённость;
иногда урон. Мы – задерживаем наш воздух.
Так и быть тому. И непрочно раскаяние, неурочно.
Полезнее не вмешиваться – это поди подвергни.
Абстрагируйся, кричат и умоляют прямые углы.
Оставь меня в покое – свидетельствует о себе вероятность счастья.

5.

Уязвимая носоглотка чуть что празднует – дикий
рёв и комфортабельное «ну и ну».
Выложить можно всё, однако мешают тики,
разгулявшиеся по глазному дну.

 

Несомненность истории в том, что она застряла.
Мы не птицы, и это ещё не прискорбнее прочих дел.
Ах объять бы правду, но либо она – костлява
чересчур, либо кто-то всесильный опередил.

 

Так закрадываются изъяны, так закладываются от распоследней
нищеты, так не знают чему пенять.
Кроме тебя, когда сердце совсем ослепнет,
никого не будет; недушная благодать.

 

Мысли-увальни, средь которых на стебле тонком –
животворящая, просят на царство сон.
Ни одно из слов стать не сумело толком,
чувством и расстановкой, но только твоим голосом.

 

В глухую

1.

Что бы могло недвусмысленно сообщить
о том, что ты здесь.
Кислород готовится к рядовой защите,
в воздухе взвесь.

 

От волокон света щекотка, почти угар.
Надежда как новосёл
в трущобах; и отдаляется наугад
то будущее, то вообще всё.

 

Скальпель не годен, да и что там – потоки
патоки?
Полночь, полдень; но мы как две копии
далеки.

 

2.

Разговоры знают – не быть им.
Мало ли что успели.
Но не возвыситься над событьем
с пением.

 

Сходит с доступных высей
трудный тот трепет,
о коем едва ли выясним,
чего он требует.

 

День засекретил только
общую версию.
В ночь разрешилась тоника:
от дребедени к вещему.

 

3.

Подкинь монету: покинь планету?
Прощальный возглас, увы, – привету.
На чём стоите – с того рехнётесь?
Весьма в обиде, однако кто здесь.
Важны причины? – неотличимы.
В глухую стену не в такт стучим мы.

Январь 2012
Не по мотивам

Среди мучителей и терпеливых, среди
метеоритов и упавших на веранду градин,
морских тяжёлых косм и лёгких тех седин,
которые не сам, наверно, проредил,
но чей короткий свет не так уж безотраден,
зияет невозможность – отрицать
себя, а личная возможность кратна форме:
один я или в паре я одиннадцать,
однако вот моя рука – ручная кладь –
тебе, так сделай же легко мне.

 

Не потому, что у других нужда
в других, что интерес не скрыть под злободневной миной –
лишь следствием химеры темноты, где я блуждал
без тебя и где за далью даль
хоронилась жизнь в её былинной
несуразности, зависимости, лжи –
всё время неспроста не покидало
их тесный круг: кружи в нём, не кружи –
воображения дурные виражи
уберегут ли память от провала.

 

Иными же – пускай не забываю ту
иволгу в овраге, липкую грибную
шляпку, мотыльков безумье на свету
дневном, облепиховую чету –
и музыку, к которой и сейчас ревную
тебя, пока ты рассуждаешь вслух
о нотах, предсказуемых во фразе –
что это есть добро, из двух
наивнейшее, но расширяет дух
оно, как та надежда в том отказе.

 

Я и в неверьи обделить не мог
пресыщенностью существованье – слишком!
широкий жест для стародавних недотрог:
гордости, ранимости, и вот итог –
то ли сердце тяжелеет слитком
молчания, а то ли вовсе невесомо; прок
в нём ещё какой – так мы и были
прочими, всегда. Не разглядишь ни проб,
ни философии, но я зажмурюсь, сморщу лоб –
и ты возникнешь из дорожной пыли.

 

Возможно, что оно совсем не так,
как если чудо прозревать в судьбе-то:
когда и ветер ждёт, и чахнет мрак,
а в оконцовке передряг
дорожных – счастье в счёт билета
глядит с подножки много веселей,
чем если горечь заглушать малиной.
Одиннадцать, мы помним, сыновей.
И мы теперь уверены в своей
неотразимости взаимной.

Грубеем заодно загрубеваем

Грубеем заодно загрубеваем –
но под недосягаемым и чистым средоточьем мы;
как бы разболтанные трамваем
дня. Ущные звоны и шумы –
теперь ночными станутся неспешно.
Какая песня
отстала от непрестанного от повторенья? – та, поди ж,
чьим утешеньем можно растворить налёт
вульгарных каламбуров – и в округе, наконец, такая тишь,
что слышно, как в вышине свечение поёт
звезды. О стойкость и терпенье мрака!
с осоки влага
дрожит упасть; мечта с последней полки –
уже, а если всё-таки звезда, то по пути
захватывает свет: искать в овраге, где кустарники так колки,
бессмысленно, наверное, но ты свети,
пускай сокровищница, пыточная – равно,
чтобы рассветом склеенная панорама,
в растянутых держась полутонах,
смогла запомниться, всплывать, томить и, между прочим,
преследовать, как ряженый монах –
бродячий пламенеющий раёк, на зависть гончим
из благородной тёплой псарни –
ни девки крепкие, ни парни
дюжие не стОят и подстилки этого щенка.
Ах, нами движет даже если страх – то всё же движет,
туда, где косогора твёрдая щека
твоей весьма – и о губах всегда молчанье – ближе,
и сны пересекают дол, и дальше им.
А мы, подозреваю, сесть хотим
в накатанный троллейбус просто суток,
который рожками безвольно шевелит,
и между ними, ясно ведь, беззвёздный промежуток,
хотя и без того воображению велик
нашему. Останемся, пожалуй, парой
лёгких? и вдохновением свои не балуй –
их не оно – предположи же! – помни –
ожидает: данному нет ровни.

Разное

1.
Столбы параллельны себе ночным.
Ничто не примкнёт в этот раз к коллажу.
Осталось давиться – не может дым
поцеловать тебя через пряжу.

 

Особое место. Но есть ещё,
где ты не находишься между делом.
Смотри, даже будучи истощён,
мир мнил о себе бы как о дебелом.

 

В затяжке не скроешь, хоть всё вберёт,
по пропуску облака угол слога.
И я говорю далеко вперёд.
О скверная слышимость; слишком много.

Пусть к потолку слова уволокло,
зато ни глаз ни разу не на мокром.
И станет смысл, как потное стекло,
что выбилось из сил – но под присмотром.

 

Долой довески мирной пустоты!
От тёмной стороны – к лицу по праву.
Сто тысяч раз не позабыть его, сто ты –
где каждый ждёт от нежности облаву.

 

О святость заурядна, посуди:
не есть, не пить, не спать, какое чудо.
Примерность так устроена в груди,
что хочется привыкнуть: чутко.

И воздух мудры складывает все
одновременно, будто боли с головою.
И свет перед крыльцом, и снег,
и бессомненное с тобою.
Сей ветер потребен – смотреть впросак,
не то что он есть проводник в цунами.
Терпимые страшные чудеса;
меж нами.

2.
Припекает отчаянно, соль груба и повсюду.
И самонадеянно с живительной речью мне
пресным запасом выплеснуться: я уже не спасу ту
мечту, чья участь дурна вполне.

 

Ненаглядная и немного манерная моя дорогая.
Порой ты твёрже намеренья никуда не идти вообще,
при этом двигаясь, направляясь и убегая
я знаю куда, однако сказать не настолько щедр.

 

Тем более, что приметы этой юдоли
в неповторимости соперничают с тобой.
Я догадываюсь, зачем ты там и доколе
ты застрянешь там, но нашим часам отбой.

 

Над нами не просто плохая висит плеяда –
всего лишь у каждого нечто своё внутри;
я даже подумаю о тебе то, что надо
подумать, чтобы забыть тебя, раз-два-три.

 

Мы не выясним, кто эти рубашки штопал,
мы будущему не подложим свою корысть,
и нам не бутылка с желаньем останется и не штопор,
а только предвидеть, ошибаться да локти грызть.

Как назвать стоило корабли, дабы к тебе доплыли?
О чём укромного молить соловья?
И почему мне всё же неведомы воля или
бессердечье, которым бы лихо разжился я?

И жил бы, возможно, долго, возможно, должно
и не слишком бессмысленно – впрочем, вздыхать о нём,
смысле, не нам. Если солнце лучи убирает в ножны,
то это не милость, это такой манёвр.

 

 

3.
Всё примечательно, сказать с лицом ли постным и простым.
Разброс внутри терпения прекрасен явно.
Вдоль скромных троп то невеликие встречали нас кусты,
то неминуемая яма.

 

Теперь зима, и вот искристая ладонь твоя
легка, но темноте вдруг делается настолько хуже,
насколько будет нам. И, снег мастеровито комкая,
мы толку без; и не предвидится к тому же.

 

Порассуждаем, может быть? поношенными мнениями притрёмся к телу
времени? к невиданным обновкам смены вех,
изнаночная вязка? – иль разумнее остаться малым взносом беспределу,
чтоб, не на шутку выпотрошив нижний ящик, посмотреть таки наверх?

 

Настигнуть этот уровень, от нас добра не ждущий,
негожим образом застряв себе во сне,
в ветвистости его, хотя и брезжило чрез кущи
не то, чего бы до смерти хотелось мне.

 

Гадалок обходи не менее, чем мы могли бы
друг друга – иль одаривай, да не проси
всю правду. Ибо принцип рыбы
когда работает – весьма красив.

 

Прости меня, само великолепье. Выше
тебя нельзя. Нельзя смешать с землёй никак
облака – и возлагать на вирши
смысл, непрошенный: где ни судьбы, ни карт.

 

4.
Бродячие запуганные версии удачи, когда всё сходится; и безупречно.
Внутри разумный опыт преграждает дышло, только я – благоговею:
я дам себе необоснованный зарок нечеловечески беречь то
самое, чтоб ни одной из верных схем не быть моею.

 

По счастию. Ошпаренные осьминоги правды
таращатся так извинительно, так ради бога,
что, кажется, определённо рад бы
не трогать их – как подлинный, понятно, недотрога.

 

Зачатки облачности разминают свежей силой
заскорузлый, в промышленности застрявший горизонт.
Я проиграл ему огромный мир с его спесивой
красотой и с кучами других призов.

 

Там будет, может, ровно так же холодно, тепло и жалко древнего вранья вороны,
и мне ей просто-напросто не сострадать, хотя
миры бесперебойно далеки ли? если есть щербатые перроны
и стрелочницы на путях.

 

5.

Ошибки столь внатяг,
подыгранные кривды,
все сциллы и харибды
давно хотят
на пенсию. Томя,
пленительная скука
тиха, и минус стука внутри меня.

 

Нет никаких задач,
их дармового гнёта.
Обымет ли дремота,
а то и плач
помилует – дела
одни: срастись с лопатой.
Жизнь странноватой
уже была.

 

Под окнами скребут,
орудуют, рискуют
зарыться. Непростую
сей зимний труд
имеет как бы цель:
сменить сам принцип данных
условий манны
на долг в лице

 

дворника. Что лёд? –
трудяга стёган
простором ватника. И свет от стёкол
к себе идёт.

Как отставание от зеркала, и как от двух…

мы лёд под ногами майора

Как отставание от зеркала, и как от двух,
как каблуком в порог не на спор,
я нынче слабый оприходываю дух;
вообще ненастно.

Поди туда себя осуществлять
куда не знаю даже после рюмки
глубокой столь, что нож по рукоять
там мог быть омовен. Бирюльки.

Похоже, вечер, повторяю за
собой, и это точно, даже строго.
Два провода как ужик и гюрза
в одной неволе; что теперь подмога.

Развязки нет. Такое цвет карандаша
не решит, и пишет масляное масло.
Душа моя и не моя душа;
весьма, напрасно.

Родства под ноль с усердием благим –
одни затылки вместо чаемого если.
Майор стал лёд и скинул сапоги,
и лёг на рельсы.