Декабрь 2011
Замедляя шаг

Нам вряд ли случалось здесь быть эн эонов назад,
и в иглу времени наша нить пока не продета.
Разговор – словно ливень, пятнающий скромный фасад
пасмурного цвета.

 

Энергичные токи замедлятся, если права
их истощимость; спокойствие всем в довесок.
От зерна до зерна горловые стоят жернова,
и в речи никто не резок.

 

Не горек. Смотри: раздражитель, объект, целый мир,
пара улиц в подарок, чтоб было, верно, что прятать
от отдельных явлений, от дел, от ума, от квартир,
от себя в изобильную слякоть.

 

Все круги возвратиться однажды должны к поплавку
невнятного сердца. Наверное, он нам виден
потому лишь; и новых на гладь я едва ль навлеку –
а из прежних выйдем.

Не худший из всамделишних вариант…

Не худший из всамделишних вариант, так камерно и, может быть, невыносимо.
Отчасти шум, немного как перегородка между сном
и счастьем; и у духа подкопилась сила
признать: в подземном городе ответов заповеднее, чем в навесном.

 

Сидение; и столько-то неущемлённых прав неблизких
мерещатся друг другу. Не с кем, в сущности кого сравнить сейчас —  правдоподобно. Что до подвигов любви, чьи обелиски
так элегантны, – то они не к миру, и не к целому, а только часть.

 

Вот, возомнивши о себе премного данных прочих,
я оставляю их с претензиями наедине.
Вот атмосферный фронт надежд — закрадывается и морочит
самоотверженно, без лишних помыслов об ордене.

 

Что, если запустенье многозначней благ и не сулит отката?
Боль тоже неверна, но оную нельзя подозревать во всём,
зачем. Пусть есть беда, которая не виновата
в нас, и мы её спасём.

Дикий декамбрий

Движение заманчиво, оно излишество и мы в нём не иначе.
Не получив от бескорыстного добра посильной сдачи,
мы растормаживаемся как бы напролом
на схваченном дыханием чудовищ льду плутаний;
но выход по традиции один – немного тайный,
немного, может, предначертанный пером.

 

Нет, здесь не тяжба меж провидцем и гневливым чёрным
карканьем, не остановившиеся в пальцах чётки,
не камикадзе у засова, пенный вялым ртом;
всё проще, так и быть – как экзотична честность в предрассветной юности недолгой –
собраться по частям не то что волосы заколкой,
не то что галстук приурочить в тон.

 

И паралич диктует разное при этом.
Пускай прелестнице чрез шторм не совладать с багетом,
ещё и зонтик укрывает те вопреки,
где больше звёзд, чем всех воззрений и догадок
о смысле прошлого, где не грозит упадок
ничему, хотя бы и сверхмалые не столь легки.

 

В итоге я как замер. Определённо замер.
Мне не сойти за поцелуем прерванный гекзаметр,
за полдень над горячим ритмом крыш
в Кордове, за разубеждённую в печали память танца;
однако мир, который прежде остальным считался,
не считается вообще. Ты, лишь.

 

Чтоб причинить словам те обязательные зарубки,
которых будет жаль потом, я придержу себя за руки,
однако не ничтожней ль плоти сон ея?
И магдалина под стеклом музейна в неге трещин,
ей не скроить уж паранджу, когда напёрсток скрещен
с кубком, и во хмелю швея.

 

Ах, приостановившись, мы бы поименовали
вещи светом или разрушеньем; ну а так – едва ли
чем-либо, кроме собственных имён.
Как те же порождения ума, но только хуже,
мы выбросим надежду, этот скверный ужин,
в окно, и всяк гуляка праздный осведомлён.

 

И так вот, из угла, из темноты, скажи – чего нам на дом
заказать теперь, каких насущных надоб,
каких щедрот, немыслимых на вкус, возьмём
с запасом? И не верно ли, что лучше просто ровно
уметь дышать и, возвращаясь в лоно
невежества, сберечься в нём?

компот кофе чай

компот

 

Меняются местами; но не их деревья.
Стакан – безмерный, выпиты деленья.
Из года в год
плоды снимают, подбирают,
и кипяток, чтоб подобраться к краю,
стал компот.

 

Непреходящие этапы, система пшика:
зато переиспробованна и обжита.
И чёрный плод,
размякнув, – не такой уж чёрный.
Утопли яблоки, как чёлны,
изюм вот-вот.

 

Безжалостная вода, ты чем-то недовольна?
Не голубая и не прекрасная, отнюдь не Кёльна –
и не Нил
тебе тягучестью привержен;
но, делая глоток, смыкаем вежды
всегда: так вкус пленил.

 

Когда откажут все координаты,
когда технической запасы ваты
обнулятся на сердца и лбы,
останется стакан душистой влаги.
Поминки в январе, июльский детский лагерь –
добавки бы.

 

кофе

 

Обездвиженная догадка о белом цвете.
Всё складывается или растворяется или оседает на дно;
даже солнечной энергии завидно.
У вас сердцебиение? – верьте
ему, уже. Юбки лиановые шелестят
так, что крики плантатора окончательно отличились
от птичьих. Колумбия, Венесуэла, Чили –
и спаситель, в звёздно-однополосный стяг
задрапированный. А теперь сокровенное «он ушёл»:
даже в комнате с пятиметровыми потолками
не хотел прижиться! Даже темнеть на ткани
чистого неба! Даже пунктирный шов
не предъявив набивным шелкам!
Это всё разговоры, которым место
в заведениях, где иные могли б и метко
стрелять глазами; вэлкам
на грифеле – не меню и не слово мел.
Забор кофеварок и сокодавок,
у меня для тебя есть подарок,
я хотел всё бросить, но не посмел
из-за родителей, какой крутой браслет,
что-нибудь ещё, кроме счёта?
Ралли кровяных телец – зевота –
повторите двойной, пожалуй, но как бы я не ослеп,
вперяясь в гущу. Надо глядеть в зерно.
Горько от жизни земной.

 

чай

 

Уговаривать этот день: заимствуй обузу.
Но камни не расцветут, не распахнётся как на развороте грёза.
Я всё сделаю правильно: я ничего не буду
делать. В заварочной жиже вязнут цитрусовые колёса.

 

Сфокусированные переплетенья ветхи, решето хлипко:
раздумья осы в воздухе, задающем величину
зависимости – и на лице то ли вялая растительная улыбка,
то ли неистовое безразличие не пойми к чему.

 

Устыдившийся пьёт чай, он горячее
с каждым глотком; поэтому и кажется, что вот сейчас, вот почти
преодолена боль и правда больше не колет через
затуманенные очки.

От ночи отделился мрак – и месяц отделился…

От ночи отделился мрак – и месяц отделился;
подмоги не дождавшись от окна, слипалась линза,
и наставал тот час,
когда уже трепещешь сон себе вверять – некстати
произойдёт он; сколько, впрочем, прожито в кровати?
Не самая бессмысленная, если ничему не верить, часть.

 

Терзанья зеркала закончились – оно отнюдь не зарвалось,
но освещение излишне соблазнительно о жизни врозь
намекало не без полочки с помадами и тушью, тон их грустен.
Всё, долой лицо. В ушах – хлопки ритмичные, какой-то фестиваль,
который закрывать, конечно, будет жаль
взрывом. Хорошо, воронкой в пустоте; допустим.

 

Однако как явление – застойное хотя бы –
за стеклом по-прежнему октябрь,
и столько-то она жива пока,
чья-то настоящая любовь. Осталось ей пол-столько,
и на её помин уже сыскалась с темнотою стопка
на серванте, чьи напряжены бока.

 

В итоге я встаю – ничто от тела и не протестует, –
чтоб только встать мне на дороге стульев
(куда уж жизни поломать);
исходная обычно поначалу руки в пояс,
с самим собой к сварливой перепалке будто бы готовясь,
затем разгром – и вот опущенные опять.

 

Зависимость от продолженья, выспренние недуги.
Отнять себя легко от всей округи,
да плюсовать к каким ещё ничейным
изнеженным иллюзиям, спасительным просчётам?
О ночи белое каление, поддерживаемое чёртом
сомнения: своим свеченьем!

 

Чего ж теперь плутаю я в подспуде.
За ночью следуют дела да люди,
не следуем лишь мы, упрямства батраки.
Искупленные до истонченья, к спокойствию преграды
оставили нам видимость последней правды,
но – не стремящейся вперёд строки.