Ноябрь 2011
Притвориться ль, что можно…

Притвориться ль, что можно поверить в способность окна
не скупиться на свой абсолют, коим станет пьяна,
если надо, бутылка сама? и в прозрачности этой
то подёрнутся редким морганьем дома и авто,
то прилипнут к витринам мутанты в манто,
то неистово в дырах небес ковыряют ракетой.

 

Сутью мифа сего и не бог-то ведь что попрекнёшь.
Если всё в голове устаканилось – это не ложь
многогранна, а знак оторваться от чаши;
не постичь тех зеркал, где дурной головой не поник,
хоть и мастерски скорбь напыляют на лик
и на водной основе глаза не прозрачны, но ваши.

 

Одержимость идеей безудержной нежности – чушь,
пусть и робкая. Каждый, как правило, чужд
каждому; внутренний враг, закалён и вальяжен,
хочет роскоши – вот ему мясо и трепетность вен.
Страх взглянуть в вашу сторону боле уже не священ:
мы пребудем слепцами и этим друг друга обяжем.

См. туда

 

Неизгладимыми маршрутами мы дожили до
заветного дня на виду у дерев:
средь одного из них наклёвывается гнездо,
у другого, сердца подперев,
оперив не мысль, но какой-то испуг
диковинный, мы заживляем близь
присыпкой из слов и размазнёй из букв;
в молчанке ещё бесполезней приз.

 

Невероятно, но разговаривать свысока
здесь лень, да и солнце зевок.
К коре прижимается то щека,
то лоб, то ладонь, но крепче всего –
сомкнутый рот, неотъемлемых губ
мясистые лепестки.
А мир так вообще неотёсан, груб,
и мы с ним близки.

 

Вон тот горизонт, он собран,
он вымогает тебя и ещё покоя;
не нужны ему ни людское
жаркое, ни холодная кобра
скорого, которую лишь
табло гипнотизирует, а в утробе мышь
поспешно размножилась кучкованьем, дабы
противостоять свету – он почти освободил проход
и едва мерцает с подножки. Поговорим о плохом.
Не-бабы и бабы.
Каждый в своей кручине.
Как учили

 

древние, имитировать полезно; например, семью
семь, разговор – погода,
мужаться и жить жизнью народа,
пока он твою
выживает, и самодостаточный интроверт
смотрит под ноги как наверх.
Если бы это было письмо,
оно бы заранее кончилось, чтобы голубь
миновал грозу, чтобы форменный бред и голый,
гольный смысл, перевязанные тесьмой
воспоминанья, не ощущали, ящик это или взлом,
обрастая правдой назло.

С вокзала и немножко дальше

Говоримый касается кончиком языка
дёсенной арки: со стен рябит
расписаниями. Родная не широка
как прежде, но тоже имеет вид.

 

Нескончаемым, мёрзлым гарниром шло
шевеленье, сервированное в броню
пресного факта: добро и зло
лишь абстракции, битые за меню.

 

Молотобойня, каблучный бой,
в награду – из слякоти кружева;
там теряются шарканье, мысль, любой
человек и пол-жизни, если ещё жива.

 

Ни сокола, ни ясности не найти.
Может, рельсы и параллельней, чем провода,
да теперича вылететь на пути –
нелогично, хотя это кого когда.

 

И что ли руки в карманы, раз всем с руки
ковать счастье из пеплов, из саж, из зол,
из б/у; память чихает на сквозняки –
а сожаленье крепчает, уже узор.

 

Говоримый не ведает, где конец
и зачем начало. Лелея скарб –
несусветный, – плывут корабли сердец
по морям и рекам, сошедшим с карт.

 

 

Города

Несколько зрячих предметов,
столь неприглядных, что жалость щедра,
закрыть бы глаза им,
но выплыло третье веко,
как новое небо над нами с утра,
как все доктора сказали.

 

Нега повадная редких
моментов, в которых возможность объять
время – сделалась будто
привычна; так же и с ветки
лист цепенелый не может опять
пасть, и режим без бунта.

 

Радетель примерный
тоски легендарной и лени, кругом
простёршийся, рыщу
прощенья, но верные нервы
знают, спечься могли бы о ком
они, исключая пищу.

 

Битый негодный транслятор
чувств одолевших и даже сильней,
теперь он смыкает
не губы, а на спор –
в принципе речь с обитаемым в ней
чудищем коренастым.

 

То ли гораздым
вперёд поглотить и наброситься вслед
на место совсем пустое,
то ли для распри
дряхлым: каким ещё, повзрослев,
сделаться стоит?

 

И новые крошки к старым,
и скатерть как самый обширный наждак
тремор ровняет, и в кресле –
сидит бесхребетный: ты стал им,
чтоб повадки затмить свои кое-как
нежностью если.

 

Однако не в этой она связи,
поскольку её уязвимость – ложь,
смысл её покинет
вот-вот. Уже, пожалуй, вообрази,
какие ты с ней города возьмёшь,
какие.

 

 

Ноябрь 2011
По хрусту, по хрусту…

По хрусту, по хрусту, по слепящей дорожке в оторопь.
Вместо памятника – колодец, глубок,
с надстройкой и люком, и пасётся около
прожорливый голубок.

 

Как же, впрочем, надёжно осаживает.
Движению будто гвоздодёр подай,
и, при том что все за и против слаженней
сладчайшего из дуэтов, но это хай.

 

На таком фоне понятней, когда мирно и пасмурно,
чтоб прохожий как недоломанный паровоз,
скопированный с утерянного техпаспорта
любви то надолго, то лишь всерьёз.

 

А зато без вреда окружающей и местами тоже затянутой
среде с серым, сырым, слепым
пейзажем, сравнявшимся с задушевной тяготой
и вменяемым – в дым, дым.

 

Всё же действительно подморозило,
детей пичкают корками с чесноком,
удочка принимает удар от озера,
я с Вами знаком.

 

Так помолимся же о том, что всё, наконец-то, осточертело,
глядя в словарь самосохранения для,
где толкования прямолинейнее, чем тема
тише сопровождения; и при ключе – петля.

 

Не я признал ли эту беспристрастность? она меня?

Не я признал ли эту беспристрастность? она меня?
раздуть обугленные лейтмотивы?
Вопрос давно один: чему храня
верность, мы себе не столь противны.

 

Вот духота, а вот окрестности её в любом
из видов тех отходов,
чьё опознанье упирается то лбом,
то всем живым, когда копьём его потрогав.

 

Одной молитвы недостаточно, учтём;
а коллективной безмятежности – тем паче.
Распятье с лишним справится гвоздём.
Ещё в придаче.

 

Не стыд довольно дюжий рудимент,
но сам к нему порыв. Подробно
и немилостиво в череде дилемм
морозит тьма, сама весьма продрогнув.

 

И неужели, кроме страшных тайн
орфографии, нет воздуху примера,
который бы приемлела гортань
и поразительно сумела?

 

Смотреть сквозь зиму, сострадать сквозь страх
намеренья, и просто боль такая.
Почётной сволочью красуясь на кострах
тех и иных, в слова не облекая

 

историй пепла, видишь в вышине
погоню искр, объятья вроде дыма
и – ничего, как будто лишний нерв
почти что твой и жизнь – необходима.