Навлекши ослепительное на себя, я разуваюсь там же, где попало.
До самой сути, видно, доходя. Совсем при этом.
Взыскательно взмывая с моего откоса, птица вещая пропала
мгновенье за. Мы с этим миром, вероятно, пара
подошв, грозящих мухам ли, кометам.
Вмешаться в качестве ли оформителя? Но облака, пожалуй, не про то,
о чём мои категории. Даже скала фонит,
если мысленно я на морях, если сумеречный речной проток –
в другом времени, в которое я не вплыл – протолкнут –
был; а теперь как бы выбор, стратосфера или гранит.
Робость моя знает дважды про два угла;
страшно сияет помощь, но выдави, наконец, стекло,
чтобы из раны – уступчивая предвзятость крови, чтобы прожгла
как следует и гипотетическая игла
погребла себя в сене, которое таки в голову навлекло.
***
С преобладанием тоски твой ключевой изъян.
Неуклюжий – пусть; одиночество зеркал – всё равно свет.
Подражание обезьян самоотверженности обезьян
приносит плоды, но многие звери в основном из ям
глядят на них, и соломки зачем-то нет.
Отключи розу ветров, выветривай сам и приобщайся сам
к тем местам, откуда ушли защитники и трещины вместо земли.
Не мотив меняется, только степень доверия не своим глазам,
только возраст того ничто, куда ты складную, складную мысль вонзал
с тем усердием, надежды от коего деться куда смогли.
И подстрекает тебя не сон, не ясность былых угроз –
с ними будущее неизбежно как раз.
Просто предписано, что по-свойски врозь
с иными, на чьё существованье пришлось
и твоё, отслеживающее разум.
Что ж, навязанные абсолюты люты, бардак почти не у дел.
Статуи созваниваются вранья табличек ввиду.
Город к утру значительно охладел,
и любое слово кладёт предел
пониманию, к которому ты говоришь приду.